Жизнь духовная

Таджик

По субботам, ранним утром, улицы московского центра вспоминают свою юность. Банки и конторы закрыты, офисный люд отсыпается по домам. Тротуары, где в будние дни лимузины стоят в два ряда, пусты и опрятны. Тихо, воздух прозрачен и свеж, сирень цветёт. Из окон монастырской пекарни, что на углу, плывёт аромат свежей ржаной корочки. Дворняги с лаем носятся за голубями и друг за другом прямо посреди улицы. Кажется: вот точно так здесь всё и было – и сто, и двести лет назад.

Я-то как раз по субботам работаю. Нас, таких, на этой улице мало, и мы все уже друг друга знаем в лицо. Идёшь, как по деревне, - кому кивнёшь, кому улыбнёшься. Возле изящной, со стенами цвета лютика, церковки обычно пристраиваются нищие, два – три человека: сидят на деревянных ящиках из-под овощей, дремлют. У меня для них всегда в кармане денежка приготовлена. Прохожу мимо – кладу каждому по малой лепте; они иногда и глаз не открывают – зачем? – ритуал отработан годами. А если учесть, что здешние субботы из тока времени выпали, то, может, и веками.

 И вдруг однажды в эту старомосковскую идиллию грубо вторгся чуждый элемент. Я ещё издали заметила: впереди, как раз возле лютиковой церковки, солидная дама, гневно крича, отбивалась от маленького человечка, который, раскинув руки, с воплями скакал вокруг неё, то и дело загораживая путь. «Наши» нищие пробудились и молча наблюдали мизансцену из своего партера.

По правде говоря, угрозой в воздухе не пахло – скорее, это походило на шумную диковинную пляску. Таким вот манером они дотанцевали до высокой стеклянной двери, за которой дама и скрылась, оставив партнёра несолоно хлебавши. Что же до самого возмутителя спокойствия, он комично всплеснул руками, обернулся, увидел меня и – ринулся в мою сторону.

Он был мал ростом, худ, даже тщедушен; лет ему было примерно сорок; на очень смуглом лице блестели, словно политые глазурью, тёмные, беспокойные глаза. В одну минуту он оказался передо мной и, раскинув руки, закричал отрывисто и громко:

– Мать, на хлеб надо, дай таджику на хлеб, дай на хлеб!

Быстро и безропотно даю на хлеб.

– Э-э, мать, что мне даёшь? – мне пятьсот рублей на хлеб надо –

с характерными «рыночными» интонациями и вошедшим в анекдоты акцентом.

Пятьсот рублей у меня нашлись, я их и отдала. Оторопела, правда, от такого конкретного подхода, но танцевать с ним до самой моей проходной – ой как не хотелось! Да и забавный получился диалог.

На работе я о таджике забыла, закрутилась. К тому же, всё ведь было ясно – и со мной, и с ним. Не о чем тут было думать.

А на следующий день я снова оказалась в центре, и не одна, а с моим взрослым сыном. Из метро мы вышли как раз под стены старинного, знаменитого московского храма. И снова – вижу – тот же «танцор», шагах в десяти перед нами, снуёт среди воскресной толпы. Секунда – и он заграждает нам путь: давайте, мол, таджику на хлеб.

Я, смеясь уже в голос, говорю сыну: «Да брось, не доставай кошелёк, с маркетингом у этого менеджера и без тебя всё о-кей. А хлебом я его вчера обеспечила». Но сын качнул головой: «Просящему – дай» и протянул таджику небольшую купюру.

А уже начинался дождь, но какой! Всё утро стояла духота, и тут внезапно с неба посыпались не капли даже – водяные бомбочки; ударяясь об асфальт, они взрывались маленькими фонтанами, так что даже непонятно было, то ли сверху льёт, то ли отовсюду. Зонтов у нас не оказалось, да и не пригодились бы зонты, потому что, пока мы с сыном бегом бежали вверх по тротуару в поисках какого-нибудь укрытия, ливень успел превратиться в водопад. Бежать дальше не имело смысла, мы просто прижались к тёплой стене дома, где под выступающим карнизом нашлось узенькое сухое пространство: хоть какой-то приют для двух человек, стоящих по стойке смирно. Едва перевели дух, смотрим – из серого водяного марева прямо на нас выбегает… наш таджик! Неужели всё это время он мчался за нами?

Приблизился. Встал перед сыном, как-то вытянулся в струнку, прижал руку к груди, неуклюже поклонился и говорит:

– Спасибо Вам, батюшка! Вы её не слушайте – кивнул в мою сторону – восемь человек на мне. Голодные, без крыши над головой, так уж вышло. Спасибо Вам, батюшка.

На этот раз он был лаконичен и неподдельно серьёзен. Поклонился ещё раз, отвернулся, вошёл в дождь и через мгновение в нём пропал. Маленький, до нитки промокший, нездешний.

Как. Мне. Стало. Стыдно.

Что я знаю об этом хрупком человечке, оказавшемся единственной опорой для восьми душ? Какая беда погнала его под стены московских храмов – в надежде именно там найти ближнего? Что за убеждённость теплилась в нём, когда парня в футболке и шлёпанцах, просто поступившего – вопреки моему сарказму – по-своему и, притом, по-доброму, он принял за священника? Зачем ему непременно нужно было догнать «батюшку» и, не ожидая ответа, поведать свою боль? Ради какой любви сердца своего он вот так, отчаянно, – словно с гранатой под танк – бросался под ноги вальяжным, холёным московским тёткам вроде меня?

Дождь смыл с улиц суету и, опустевшие, они вновь потеряли чувство времени. Мы с сыном тоже забыли, куда торопились; стояли под карнизом и думали – каждый о своём. Было о чём подумать.